А точка Супримова была у Веры, у меня только на компе.

Сегодня в Музее Современного Искусства открылась выставка скандально известного художника Иллариона Супримова. Проект называется "Точка". Вся столичная богема, которая в последнее время и составляла основную аудиторию Супримова, собралась на вернисаж. Ведь проекту предшествовало два года молчания. Срок как раз такой, чтобы создать нечто грандиозное. Замкнутость художника порождала в интеллектуальной среде много слухов и домыслов. Ведь вплоть до открытия выставки никто, даже близкие друзья художника, не был посвящен в его творческие замыслы. Каково же было недоумение публики, когда её впустили в зал. Ни художника, ни его точки она не увидела. Однако, столик с обязательным шампанским и легкими закусками присутствовал, что и оживило событие. С разъяснениями, впрочем, выступили искусствоведы Анатоль Шкловский и Аглая Лиходеева.
Шкловский в своей тяжеловесной манере поведал фантасмагорическую историю об исчезновении концептуалиста, к коему привело полное растождествление художника с миром форм в результате прохождения им полного цикла своего пути. Сравнивая художника со Вселенной, он сообщил, что Супримов возвратился в ту Изначальную Силу, которая спроецировала его из себя. По версии Шкловского, Супримов, как Вселенная, коллапсировал в точку, не имеющую ни одного измерения.
Аглая Лиходеева снова порадовала нас своими парадоксами словотворчества и затем подробней остановилась на концепции проекта - на собственно Точке, как произведении нового искусства. В своих рассуждениях Аглая исходила из математической аллегории о произведении, как об умноженной на творческий акт мыслеформы. Точка, не имеющая величины, является поистине нулем форм, в котором преобразился художник. По мысли Аглаи, преображение художника Супримова - это результат произведения нуля на нуль; результат, равный Нулю. В этом результате, которое Аглая поэтически назвала Пустотой, художник сейчас и пребывает.
Во время её выступления несколько работников музея выкатили в середину зала круглый стол, и Аглая предложила зрителям поучаствовать в спиритическом сеансе с целью вызова духа художника из мира, лишенного форм. Добровольцы уселись в круг, свет был выключен, и после того, как Аглая вошла в транс, все услышали бодрое приветствие виновника торжества. Илларион Супримов сообщил, что ему хорошо там, где он сейчас находится, хоть он и не понимает, где он.
Воспользовавшись редкой возможностью пообщаться с преображенным, наш корреспондент Ирина Браславская, присутсвовавшая среди участников спиритического сеанса, взяла у художника интервью.

***
Интервью с художником Илларионом Супримовым.
- Илларион Васильевич, многие говорят о том, что живопись умерла, изжив себя. Вы разделяете этот пессимистический взгляд? Или есть какая-то надежда на новое возрождение?
- Надежда? Как-то Хуан Миро сказал, что Пикассо не оставил нам никакой надежды, т.к. сделал всё, что только можно было сделать. Но я думаю точку поставил гораздо раньше Малевич, вернее, пытался поставить, так как её потом благополучно превратили в многоточие. Ошибка Малевича заключалась в том, что точка его была материальна. То есть он не дошел до нуля форм, о котором говорил в своем манифесте.
- Расскажите, пожалуйста, как же дошел - в прямом и переносном смысле - до точки художник Супримов?
- А что тут рассказывать... Родился, жил, учился…
- Скажите, это правда, что у Вас нет высшего образования?
- Плевать я на него хотел…
- Понимаю…Но… ведь Вы пытались поступить в Академию искусств?
- Нет, милая барышня. Я не пытался. Всё, что я делал в жизни - это осуществлял свои замыслы. Моим замыслом на тот момент было сделать вид, что я поступаю, но не поступить.
- Вот как. А зачем или - для кого Вам нужно было создавать видимость поступления?
- Для родителей. Я, понимаете ли, всегда был хорошим сыном. Я их люблю. Но им обязательно хотелось, чтобы у меня была эта корка. Так что ситуация была простая: не устоял перед мольбами мамы. Но сделал по-своему.
- Ваши родители - известные художники с твердой репутацией консерваторов от искусства. Как повлияла на Ваше становление среда реалистических устоев, в которой Вы выросли? Не явились ли Ваши взгляды результатом некоего бунта против родителей?
- Ха-ха. Вы поклонница психоанализа? Или как там это называется… Но вывод еще тот. Нет, конечно, бунт был не при чем. Моё становление - это исключительно результат моей эволюции. Я просто очень щедро одарен природой и очень рано созрел: мог нарисовать в 12 лет так, что предки мне завидовали. Это значит, что они воспринимали меня уже тогда не как ребенка и своего сына, а как взрослого художника. Годам к 18-ти я просто перерос и их, и свой талант. После художественного училища мне первому выдали направление в Академию, хотя завкафедрой сказал, что мне там делать УЖЕ нечего. И я это сам прекрасно понимал. Поэтому и не видел смысла в поступлении. Для себя. Мне академики эти были не нужны. Я уже сам себе был академиком. Вот я и показал им кукиш на вступительных экзаменах. Фигурально выражаясь.
- Говорят, Вы чуть не убили какого-то абитуриента из-за того, что он раскритиковал Вашу композицию.
- Это лестное для меня враньё. На самом деле это он чуть не убил меня. Дело было так: я получил неуд за эту пресловутую композицию, забрал документы и пошел пить водку с друзьями. Ну, я-то чувствовал себя гением - комиссия обвинила меня в поклепе на советскую действительность и всяком авангарде - они же всех, кто не реалист, авангардистами ругали. Других слов и не знали тогда. Так вот. А этот умник сказал, что моя работа - неплохая перепевка Саудэка, да и тот мол вторичен, т.к. подобный сюжет был еще у Шиле. Во-первых, я был интеллектуально унижен, т.к. ни про того, ни про другого не слыхал даже. А во-вторых, я обиделся, т.к. считал себя априори первичным и на самом деле никого не перепевал. Ну, и надо учесть, что мы все уже хорошо выпили. В общем, я ему - коротким апперкотом в челюсть, а он мне - очень неинтеллигентно бутылкой по голове. А потом меня друзья навещали в больнице и Апполинером называли из-за повязки на голове… Помните, тот рисунок Пикассо? В профиль мы с ним - с Аполлинером я имею в виду - немного похожи.
- Да, действительно, есть некоторое сходство… И как же развивалась Ваша дальнейшая творческая судьба? Говорят, после того случая Вы на несколько лет стали затворником и аскетом?
- Чепуха. Я просто занялся самообразованием. Понимаете ли, я тогда решил: уж если я и стану еще кого-нибудь когда-нибудь перепевать, то буду делать это сознательно, а не от недостатка образования.
- Судя по этой истории, Вы изначально были готовы к тому, чтобы гармонично вписаться в сложившуюся культурную ситуацию, которую принято называть постмодернизмом.
- Ерунда. Я искал свой путь - исключительный и абсолютно новый, для этого и штудировал историю искусства и философию. Никуда вписываться я никогда не намеревался. Постмодернизм… Это новые игры со старыми игрушками… Комбинирование и перекраивание старых вещей… Небольшой душок нафталина даже приветствуется. Эдакий, знаете, секонд-хэнд. Двойное и тройное цитирование, ссылки, римейки, перевертыши, серьезно о несерьезном, несерьезно о серьезном, и прочее, прочее… Знаете, раньше как было: искусство брало за объект для себя природу, подражало ей, интерпретировало её, а сейчас объектом искусства стало само искусство, оно самому себе подражает и само себя интерпретирует. А мне в принципе не хотелось никому и ничему подражать. Или там разоблачать какие-то ценности и разрушать уклады.
- Однако, несмотря на это, у Вас репутация радикального художника.
- Мне, знаете ли, на это начхать. Я жестикулировал резко, да, может быть. Но мне так тогда хотелось.
- Вы имеете в виду творческие жесты?
- У меня других не бывает. Вся моя жизнь - это творческий жест.
- Однако, Вам за это неплохо платили.
- Байки всё это. Я всегда был гол как сокол. Ну, было после перестройки лёгкое помешательство на андеграунде, когда мели всё, что было до этого в подполье, но этот бум быстро закончился. Да и тогда, кстати, мои работы было проблематично продать - просто потому, что их нельзя было унести. Я ведь не занимался живописью как таковой…
- Да, но ведь славу Вам принесли именно живописные проекты: "Судьба пионера", "Дом партизана", "Смерть коммуниста"…
- Да… Дела давно минувших дней… Тогда, после перестройки, очень привлекателен стал соц-арт, это было открытие для многих. До этого у нас много лет был один бог альтернативной живописи - Сезанн… Ну, или некий пантеон богов - во главе с Малевичем, например, или с Пикассо… У кого как… А когда рухнул железный занавес, все стали безбожниками. Иметь идолов и свято верить в живопись на фоне томатного супа Энди Уорхола или меховой посуды Оппенхейма было как-то неприлично. Моветон. В общем-то, неприлично стало относиться к чему-либо всерьез, неприлична была всякая апология чего бы то ни было - даже апология неприличия. И, конечно, соц-арт тут переплюнул самого Уорхола. А Комар и Меламид открыли шлюзы смеха и стёба.
- Как Вы думаете, не получилось ли так, что они заняли места поверженных идолов? И не было ли у Вас внутреннего противоречия между стремлением к аутентичности, ощущением своего потенциального мессианства в искусстве и актуальной реальностью, в которой Вы, как и многие, занимались ироничным обыгрыванием старого и растворением своего художественного Я в многочисленных Я своих предшественников и современников. Эта ситуация, которую Вы назвали культурой секонд-хэнда, - было ли Вам в ней уютно?
- Мне уютность вообще претит. Но я понял Ваш вопрос. Он о разочаровании и неудовлетворенности. Да, я быстро наигрался.
- На выставке "Уроки нехорошего искусства" Вы выставили шкаф, из которого, если его открыть, на зрителя вываливались скелеты с табличками Комар и Меламид. Вы тогда еще продолжали играть? или шкаф Супримова - это уже был горький смех Супримова над собой?
- Это был смех вместе с Комаром и Меламидом над всеми, в том числе и над ними, и над собой. Но никакой не горький, а обычный здоровый смех молодого человека. Игрался я, игрался… Вкладывал в свои инсталляции и акции всякие аллюзии и подсмыслы. Они нашли скелет Минотавра и показали его всему миру, ну а я нашел их скелеты и спрятал в шкаф.
- И всё-таки, в этом жесте сквозит скорее признание своей вторичности, которой Вы так когда-то боялись, развенчание себя как мифа, и даже что-то вроде публичного покаяния: смотрите мол, что у меня в шкафу: тайная любовь, проявляющаяся в творческую зависимость от любовников.
- Да, но любовнички-то мертвые. Никакой драмы тут нет. Я просто играл свою игру, которую они начали, а потом вышел из неё, выпустив мертвецов из шкафа.
- Вашу игру многие критики называли протестом и нигилизмом, когда опровергается и нисвергается всё и вся, вплоть до собственных кумиров и учителей, таких же нигилистов. Взять хотя бы Вашу знаменитую акцию, когда Вы устроили на улице продажу консервов, на этикетках которых было напечатано "Душонка Энди Уорхола". Это последовательность, доведенная до абсурда?
- Да, абсурд - это единственное в жизни, что достойно внимания. Я не вижу, по крайней мере, ничего другого.
- Интересно, а что было в Ваших банках с Душонкой?
- Тушенка.
- Вы своим поступком намекали на продажность современного искусства?
- Да какой там намёк, я был простой как валенок, действовал грубо, что называется, в лоб. Но я не морализировал, что Вы. Я обыгрывал легенду Уорхола. Знаете, есть про него такая история… Уорхол всё никак не мог придумать, что бы ему такое сделать, чтобы прославиться и разбогатеть. И некая дама (вероятно, она была чёртом) как-то посоветовала ему нарисовать то, что он больше всего любит. Уорхол так и поступил. Он изобразил доллар, потому что постоянно мечтал о деньгах. И банку консервов, потому что постоянно хотел жрать. И пророчество исполнилось: он прославился и разбогател. Это и понятно: он попал в точку, странслировав через себя образы любви всего человечества - образы настолько утилитарные, что они перешли в категорию сигнала, не имеющего никакой иной функции, кроме прямого обозначения предмета любви… Но, возможно, эта история выдумана. Хотя, это не имеет значения. Искусство стало товаром потребления, таким же как консервы или кока-кола. Массовое искусство, которое выросло из нигилизма, по сути своей конформно, вот ведь парадокс. Произошла мимикрия до полного растворения в окружающем ландшафте.
- А Вы нонконформист?
- Нонконформизм сейчас невозможен. В искусстве исчезла норма, а значит и её антагонизм. Да и в социальном плане… Если нонконформисты шестидесятники стояли в оппозиции к власти, то сейчас какая власть? Одна на всех - власть денег. Новый нонконформист должен будет швырять их пачками, по примеру Настасьи Филипповны, в камин на глазах у публики…Так ведь кончатся быстро… Но самый прикол, если за это представление захотят платить… Спонсоры найдутся… галерейщики и высоколобые искусствоведы прославят… введут в мировой художественный истеблишмент и сделают богатым респектабельным харизматиком. В общем, как ни крути, а против такой власти не попрешь.
- А ведь в Ваших словах отчетливо звучит ламентация. И такая неприличная ныне серьезность. Поэтому, я всё-таки хочу вернуться к вопросу о разочарованности. С живописью Вы покончили давно. Но потом Вы довольно активно занимались инсталляцией и акционизмом, принимали участие в коллективных проектах, курировали многие из них. Почему Вы потеряли интерес к этим актуальным методам творческой трансгрессии?
- Потому что никакой трансгрессии не было…и нет. Прорываться нЕкуда и нЕчерез что. Прорыв предполагает наличие границы для ее преодоления, деканонизацию. Но канонов уже нет, всё деконструировано. Если говорить о трансгрессии в направлении от художника к зрителю, то тут, как при дефлорации, прорыв с необходимостью, обусловленной вторжением в нетронутую зону, должен сопровождаться сопротивлением и болевыми ощущениями у реципиента. Но зритель уже давно не девочка. Между ним и художником не осталось запретов или тайн. Скука. Помните мой хеппенинг "Событие мига"? Зрители похихикали, поковыряли в носу, лениво поучаствовали и разошлись. А моя акция "Смерть цветного пианино"? Это была ретроспективная реплика к Баранову-Россинэ, если не в курсе. Знаете, признаюсь, меня смущало, что я разрубил топором фальшивое пианино, ну то есть самое обыкновенное. Но главное не это, а то, что публике было всё по барабану, даже если бы я разнес в щепки настоящее пианино Баранова-Россинэ. Конечно, кайф абсурда был полный в этой идиотической ситуации: я этим топором - хрясть, хрясть, и что-то ору с перекошенным лицом, пианино дребезжит, а вокруг все так чинно наблюдают, переговариваются, кивают головами глубокомысленно, улыбаются осторожно и загадочно. Я, правда, не дошел в своем радикализме до публичной дефекации и убийства свиней, но это всё уже было и заняло в истории искусства свою нишу, - т.е. признано как способ творческого самовыражения. Когда нет нормы, нормой становится всё. И само понятие радикального искусства теряет смысл. Поэтому сейчас мы наблюдаем неоконсервативные тенденции во всем мире, попытку реставрировать традиционализм. Но это движение вспять по своим следам. Искусство ходит по кругу, как бы имманентно замыкаясь на самом себе.
- И всё же, хотелось бы закончить наше интервью не на этой пессимистической ноте. Поэтому вернусь к вопросу о новом ренессансе. Как Вы думаете, существует ли за пределом этого круга пространство непознанного в искусстве, и если да, то возможен ли в будущем прорыв художника в это непознанное?
- Я думаю, осталось только непознаваемое.
- Вы обрисовали просто-таки безнадежную картину.
- Я не пророк. Я только поставил точку.

У меня открылось, но дело в том, что на ЭТОМ сайте тоже всё это есть. В конце-концов, кому очень надо - найдёт.