Правда, не решил еще чего такого оригинального нарисовать. Треугольник - не знаете? - никто не рисовал? Может, сразу на паралелепипет замахнуться?

Эта статья была опубликована в журнале "Монолог" с моими рисунками. Так вот, самый прикол, что многие, кто ее читал (читали -- художники) думают, что это реальное интервью. И есть такой реальный художник Супримов. И рисунки, оформляющие статью -- это рисунки Супримова.
Я уже тоже почти так думаю.
Один художник даже просил с Супримовым познакомить. Другой сказал: "это -- про меня!"

А в общем, я так до сих пор и не понимаю, почему на съезде стоял такой рогот, когда я этот доклад читала. Наверное, я выглядела очень смешно...

Неа, ржач был только потому, что до доклада была дискуссия про ЧК. Без неё не смешно.

- Плюньте! - сказал Чуднис, - жизнь прекрасна! Она готовит нам сюрпризы! Я задумал гигантское предприятие. Разве евреев изгоняли только из Испании? Что за индивидуализм - выступление перед Гинцем, перед Да Костой? Вы выступите сразу перед всеми евреями - изгнанниками из Франции, Германии, Англии. Евреями до изгнания и после. Какая разница - еврей всегда перед изгнанием, Бен! Вы выступите перед всеми евреями нашего цветущего города, в субботу, в царицу субботу, когда сердца наши раскрываются, словно розы в июле. А когда раскрываются сердца, Бен - раскрываются и карманы.
- Но не так широко, - заметил Вениамин Григорьевич.
- Бросьте вашу иронию, она отравляет вам существование. Улыбайтесь жизни - она улыбается только в ответ. Я придумал дьявольскую штуку - у вас будет вечер, у вас будут иудеи, и они не будут платить за билеты.
- А откуда ж, позвольте узнать, поплывут миллионы?
- Коллект, - загадочно произнес Чуднис.
- Что?
- Вот видите - вы живете здесь восемь лет, и не слышали этого магического слова. Коллект - это ловушка для богатых, это капкан для розовых толстосумов, это засада для родственников Креза. Сколько мы можем взять за билет? 20? 30? Они вам кинут эти вонючие франки - и до свидания, след простыл. А если мы поставим сорок - они уже не придут. И тут всплывает мистический коллект. Коллект - это тайна, это "кто сколько может". Вы представляете, Бен, сколько они могут?! Мы придем с вами на коллект в шляпах, в черных цилиндрах, мы их перевернем и поставим в разных углах. И - кто сколько может. Евреи начнут бросать, Бен. Вы когда-нибудь видели, как бросают евреи?!
- Нет, - признался Вениамин Григорьевич.
- Вы когда-нибудь видели, - продолжал Чуднис, - как бросают евреи, когда на них смотрят другие евреи?! Они бросают размашисто, широко, густо. Если Гинц бросит сто, то да Коста уже не может меньше двухсот. Вы слыхали об арифметической прогрессии? Так коллект - это геометрическая! И если б было прилично - мы б должны были придти в трех цилиндрах!..
В тот же день они пошли по магазинам в поисках черных котелков. Цилиндров было много, разных моделей и диаметров, но Чудниса смущала их глубина.
- Мелковато, - повторял он, - мелковато.
Наконец они купили два, на блошином рынке - старинных, потертых, но глубоких. Рука Чудниса полностью утопала в них.
Чуднис развил чудовищную деятельность - он бегал по городу, ловил евреев за локоть и рассказывал, какой Вениамин Григорьевич юморист.
- Он смешил всю страну, от Черного до Баренцева моря, - вещал он. -
На его концертах люди выпадали от смеха из кресел,- сообщал он.
- Он смешил тирана!! - шепотом произносил он.
- Евреи, - кричал он, - юмор загадочен и непереводим! Что смешно там, может быть не смешным здесь! Юмор зависит от места, времени и пространства. Смейтесь, если это даже не покажется вам таким смешным! Чтоб не обидеть великого юмориста, сатирика, гостя. Если вы знаете Шолом-Алейхема - так это смешнее.
- Мы не знаем Шолом-Алейхема, - отвечали евреи.
- Если вы знаете Марка Твена, так он Бену в подметки не годится!
- Мы не знаем Твена! Мы не знаем ни того, ни другого.
- Простите, кого вы знаете?
- Мы знаем еврейский анекдот: Идут два еврея, один говорит...
- Извините, я вас перебью, - сказал Чуднис, - у Бена смешнее...
Чуднис бегал из одного конца города в другой, по мостам, набережным, спускался и поднимался, обедал в кошерном ресторане и ужинал в кошерной пивной. Через несколько дней, в старом городе, его взял за локоть мсье Берельсон.
- Вы знаете, что от него ржала вся страна?- спросил Берельсон, - от Черного до Баренцева морей?
- Что вы говорите? - удивился Чуднис.
- Вы знаете Шолом-Алейхема? - ответил Берельсон, - так это - смешнее. Это смешнее даже Марка Твена, хотя я обоих не читал. Но это куда смешнее даже анекдота: идут два еврея... Юмор, говорят, непереводим, и если вам даже не покажется смешным, - смейтесь!..
...Как только Вениамин Григорьевич вышел на сцену - в зале раздался легкий смешок.
- Добрый вечер, - сказал он.
В темном зале кто-то заржал.
- Восемь лет я живу в этом городе - и вот впервые встреча с вами.
Несколько голосов в разных концах разразились звучным смехом.
- Это действительно смешно, - улыбнулся Вениамин Григорьевич. - Я вам должен сказать: эмиграция - штука нелегкая...
Смех раздавался уже отовсюду.
- ...особенно для писателя...
В зале начался гогот.
- ...но когда столько евреев - как-то легче...
Публика уже ржала.
- И я заранее благодарю вас за сердечную помощь и поддержку...
Группа в центре вываливалась от хохота из кресел.
- ...евреи никогда не бросают друг друга...
Зал раскачивался от хохота. Хватались за животы. Дама средних лет визжала.
Затем он начал читать рассказы. Он выбрал два печальных рассказа.
У Вениамина Григорьевича было мало грустных рассказов, но сегодня почему-то он выбрал именно их.
Он читал о своем блокадном детстве, о крысах, с которыми он оставался, когда уходила мама, о том куске хлеба, который они делили...
Зал стонал от хохота. Многие икали. Вениамин Григорьевич не понимал, в чем дело. Он начал второй рассказ:
- Утром папе зачитали приговор - 15 лет строгого режима, - начал он.
Зал бурлил. Смех и повизгивание мешали ему читать.
-...Папу везли в тюрьму, И я смотрел вслед той черной машине... - Он остановился. - Послушайте, чего вы смеетесь, папу увозила машина, "воронок", вы понимаете?
- Понимаем, - сквозь гогот доносилось из зала, - смешите дальше.
Он смотрел на ревущий зал и вдруг ему стало легко и ясно, как утром в горах. Он отложил листки и остановил рукой зал. Тот замолк в ожидании нового взрыва.
- Друзья мои, - произнес Вениамин Григорьевич, - 20 лет я пишу и 20 лет я мечтаю бросить писать...
Вновь раздался дружный взрыв хохота.
-...но сегодня я решил бросить1 Сейчас я окончательно решил бросить.
Раскаты смеха не давали ему продолжать.
- Спасибо за внимание, - сказал он.
Все повскакали. Кричали "браво". Аплодировали.
Он сошел со сцены. Его обнимали, жали руки, подмигивали.
Он жадно пил воду. На душе было светло, как когда-то в поле между Дзинтари и Авоты, когда по небу плыли облака детства.
К нему бежал Чуднис.
- Цилиндры полны, - он сиял, - это победа! Вы можете подождать?
Неудобно считать, пока народ...
Стали тушить свет, выносить стулья. Чуднис был рядом с полными до краев цилиндрами.
- Начинаем, начинаем!
Он стал опорожнять их. Появлялись визитные карточки, приглашения на вернисажи, "бонны" на скидку в магазин ковров, билет в музей, - видимо, от Косты, грязные салфетки и несколько пустых чеков - просьба о помощи в строительстве народного банка.
Чуднис был пунцовый. Из его рта выходили нехорошие слова.
Вениамину Григорьевичу было почему-то абсолютно начхать.
Ему было весело, радостно и легко, как в поле, между Дзинтари и Авоты. По небу плыли облака детства.
- Чему вы радуетесь? - сказал Чуднис, - это катастрофа, а не коллект. Я плохой еврей, Бен. Я забыл, что в субботу евреям нельзя прикасаться к деньгам. Я не знал. Вы знали?

Можно было бы распостраняться, но отмечу только самодостаточность в любой ситуации без малейших признаков комплекса неполноценности:
"...- Мы не знаем Твена! Мы не знаем ни того, ни другого.
- Простите, кого вы знаете?
- Мы знаем еврейский анекдот: Идут два еврея, один говорит... "

Что касается "Точки Супримова", то скорее всего Атта помнит лучше - мы с ним где-то рядом сидели (м.б. совсем рядом), а Алька - напротив стояла . В начале при словах "Проект называется "Точка", я подумал: а ведь надо же, есть люди не банальные! Я бы от квадрата обязательно перешел к отрезку - а тут народ мыслит концептуально - даром что художники....ведь логичный переход от "темной материи" к Большому Взрыву....

Какой-то подвох я почувствовал , услышав "Анатоль Шкловский и Аглая Лиходеева" Ну, ладно, Аглая - это ради шутки юмора, но Шкловский - это явный намек на астронома Шкловского ...похоже, меня разводят...
И когда прозвучало "... к коему привело полное растождествление художника с миром форм", я уже понял, что щас нам тут будет полное растождествление, и стал оглядываться. По-моему, Атта уже улыбался , интеллигентно глядя под стол, а остальные еще подтягивали извилины, как струну на гитаре, пытаясь выложить на эти извилины длинные обороты рассказа. Лица длинные, серьезные... Потом Бардинска удивленно поглядела на Атту, на меня, на Альку - и дальше пошел сценарий еврейского эстрадного вечера (см.выше). Вроде так оно было.

Охота второй раз один и тот же комплимент? повторяю: замечательная наживка! Если б не он, я б на форум не вылез, а так должен поступиться принципами и отдать должному должное. Там есть многое характерное : изобретательность без оснований на успех, неунывизм, полет души над бренным миром...а главное я уже сказал : самодостаточность и отсутствие комплекса неполноценности рядом с кем угодно.