Хотя... кому повезло и повезло ли, еще вопрос...

В общем и целом, я понимаю твои переживания, Фомич. Можно сказать, глубоко симпатизирую твоей преданности коммунистическим идеалам. Между прочим, у меня тоже остались самые тёплые воспоминания о красочно расписанных прелестях бесклассового будущего, предательски ускользающего за горизонт. По мере вечного приближения к нему.

Слава Богу, это единственная ностальгическая нить, которая связывает меня с марксистской идеологией. Иначе и я бы был до смерти обречён с негодованием декламировать по-пролетарски заточенную байку про то, как классово чуждый буржуазный лепила позволял себе чото там бурчать по поводу спизженных галош и тростей из парадной калабуховского подъезда.

Хочу ещё раз тебя похвалить. Только весьма обострённое классовое чутьё способно отыскать в образе Преображенского черты субъекта, «свысока поплёвывающего на всякие быдлы»... Первым это сделал Шариков, между прочим.

Привожу, в качестве улики, прелестный диалог двух антагонистичных персонажей повести. «Отца и сына», в некотором смысле... Со всеми деталями и подробностями...

Особо прошу обратить внимание на заболденные претензии Шарикова по поводу проведённого над ним, собакой , эксперимента. Не правда ли, они поразительно синфазны с упрёками части ныне живущего сознательного элемента относительно вынужденной, тск, завершающей, части неудачного опыта профессора по вживлению человеческого гипофиза в шариковскую черепушку ?

...Филипп Филиппович покачал головой и спросил:

- Откуда взялась эта гадость? Я говорю о галстуке.

Человечек, глазами следуя пальцу, скосил их через оттопыренную губу и любовно поглядел на галстук.

- Чем же "гадость"? - Заговорил он, - шикарный галстук. Дарья Петровна подарила.

- Дарья Петровна вам мерзость подарила, вроде этих ботинок. Что это за сияющая чепуха? Откуда? Я что просил? Купить при-лич-ные ботинки; а это что? Неужели доктор Борменталь такие выбрал?

- Я ему велел, чтобы лаковые. Что я, хуже людей? Пойдите на Кузнецкий - все в лаковых.

Филипп Филиппович повертел головой и заговорил веско:

- Спанье на полатях прекращается. Понятно? Что это за нахальство! Ведь вы мешаете. Там женщины.

Лицо человека потемнело и губы оттопырились.

- Ну, уж и женщины. Подумаешь. Барыни какие. Обыкновенная прислуга, а форсу как у комиссарши. Это все Зинка ябедничает.

Филипп Филиппович глянул строго: - Не сметь называть Зину Зинкой! Понятно?

Молчание.

- Понятно, я вас спрашиваю?

- Понятно.

- Убрать эту пакость с шеи. Вы... ... Вы посмотрите на себя в зеркало на что вы похожи. Балаган какой-то. Окурки на пол не бросать - в сотый раз прошу. Чтобы я более не слышал ни одного ругательного слова в квартире! Не плевать! Вот плевательница. С писсуаром обращаться аккуратно. С Зиной все разговоры прекратить. Она жалуется, что вы в темноте ее подкарауливаете. Смотрите! Кто ответил пациенту "пес его знает"!? Что вы, в самом деле, в кабаке, что ли?

- Что-то вы меня, папаша, больно утесняете, - вдруг плаксиво выговорил человек.

Филипп Филиппович покраснел, очки сверкнули.

- Кто это тут вам папаша? Что это за фамильярности? Чтобы я больше не слышал этого слова! Называть меня по имени и отчеству!

Дерзкое выражение загорелось в человеке.

- Да что вы все... То не плевать. То не кури. Туда не ходи... Что уж это на самом деле? Чисто как в трамвае. Что вы мне жить не даете?! И насчет "папаши" - это вы напрасно. Разве я просил мне операцию делать? - Человек возмущенно лаял - хорошенькое дело! Ухватили животную, исполосовали ножиком голову, а теперь гнушаются.

Я, может, своего разрешения на операцию не давал. А равно (человек завел глаза к потолку как бы вспоминая некую формулу), а равно и мои родные. Я иск, может, имею право предьявить.

Глаза Филиппа Филипповича сделались совершенно круглыми, сигара вывалилась из рук. "Ну, тип", - пролетело у него в голове.

- Вы изволите быть недовольным, что вас превратили в человека? Прищурившись спросил он. - Вы, может быть, предпочитаете снова бегать по помойкам? Мерзнуть в подворотнях? Ну, если бы я знал...

- Да что вы все попрекаете - помойка, помойка. Я свой кусок хлеба добывал. А если бы я у вас помер под ножом? Вы что на это выразите, товарищ?

- Филипп Филиппович! - Раздраженно воскликнул Филипп Филиппович, - я вам не товарищ! Это чудовищно! "Кошмар, кошмар", - подумалось ему.

- Уж, конечно, как же... - Иронически заговорил человек и победоносно отставил ногу, - мы понимаем-с. Какие уж мы вам товарищи! Где уж. Мы в университетах не обучались, в квартирах по 15 комнат с ванными не жили. Только теперь пора бы это оставить. В настоящее время каждый имеет свое право...

Филипп Филиппович, бледнея, слушал рассуждения человека. Тот прервал речь и демонстративно направился к пепельнице с изжеванной папиросой в руке. Походка у него была развалистая. Он долго мял окурок в раковине с выражением, ясно говорящим: "На! На!". Затушив папиросу, он на ходу вдруг лязгнул зубами и сунул нос под мышку.

- Пальцами блох ловить! Пальцами! - Яростно крикнул Филипп Филиппович, - и я не понимаю - откуда вы их берете?

- Да что уж, развожу я их, что ли? - Обиделся человек, - видно, блохи меня любят, - тут он пальцами пошарил в подкладке под рукавом и выпустил в воздух клок рыжей легкой ваты.

Филипп Филиппович обратил взор к гирляндам на потолке и забарабанил пальцами по столу.

Человек, казнив блоху, отошел и сел на стул...

Если эта вполне естественная и до безобразия интеллигентная реакция Преображенского называется "свысока поплёвывать на всякую быдлу", то считай, Фомич, я тоже - слегка ущербный профессор Преображенский. У меня организация нервной системы не такая устойчивая... А ты - можешь принимать любую позицию. Хоть из Камасутры.

Если у тебя есть иные аргументы из текста повести по поводу собственного суждения, которое я цитировал, милости прошу. Пощупаем и Швондера...