И вообще какая-то нелогичность в тексте. Сначала вроде бы о материнском инстинкте Софьи Андреевне, а потом о потребности в этом инстинкте у Льва Николаевича.
Я с самого начала и говорила (потому что я так и думаю), что у Льва Николаевича относительно того уклада, который существовал в их семье, была чёткая уверенность правильности происходящего. С его точки зрения именно так и должно было всё обстоять.

Собственно, размышления мы начали с этой позиции и пошли немного дальше. Мы... то есть я (вали на маленьких!) задумалась, а была ли у Софьи Андреевны какая-то альтернатива, захоти она... другого уклада? Ну и поехало. Вдруг представилась задёрганная усталая женщина, "то беременная, то кормящая", похоронившая (!) не одного ребёнка, вечно в тревогах за детей, за их будущее...
То есть захотелось понять, как выглядела семья с её точки зрения, и знал ли Лев Николаевич о том стрессе (уж простите мне это слово!), в котором перманентно пребывала его жена.

Мы же никому оценки не даём. Просто пытаемся в чужую шкуру нос засунуть.

Предназначение мужчины - победа любой ценой, даже ценой жизни. А предназначение женщины - выживание любой ценой, даже ценой победы. Только так род человеческий и может продолжиться и процвести.

Казалось бы, ничего не могло быть проще того, чтобы ему, хорошей
породы, скорее богатому, чем бедному человеку, тридцати двух лет, сделать
предложение княжне Щербацкой; по всем вероятностям, его тотчас признали бы
хорошею партией. Но Левин был влюблен, и поэтому ему казалось, что Кити была
такое совершенство во всех отношениях, такое существо превыше всего земного,
а он такое земное низменное существо, что не могло быть и мысли о том, чтобы
другие и она сама признали его достойным ее.

* * *
- Нет, - сказала Кити покраснев, но тем смелее глядя на него своими
правдивыми глазами, - девушка может быть так поставлена, что не может без
унижения войти в семью, а сама...
Он понял ее с намека.
- О! да! - сказал он, - да, да, да, вы правы, вы правы!
И он понял все, что за обедом доказывал Песцов о свободе женщин, только
тем, что видел в сердце Кити страх девства и униженья, и, любя ее, он
почувствовал этот страх и униженье и сразу отрекся от своих доводов.
Наступило молчание. Она все чертила мелом по столу. Глаза ее блестели
тихим блеском. Подчиняясь ее настроению, он чувствовал во всем существе
своем все усиливающееся напряжение счастия. .
- Ах! я весь стол исчертила!- сказала она и, положив мелок, сделала
движенье, как будто хотела встать.
"Как же я останусь один без нее?" - с ужасом подумал он и взял мелок. -
Постойте, - сказал он, садясь к столу. - Я давно хотел спросить у вас одну
вещь.
Он глядел ей прямо в ласковые, хотя и испуганные глаза.
- Пожалуйста, спросите.
- Вот, - сказал он и написал начальные буквы: к, в, м, о, э, н, м, б,
з, л, э, н, и, т? Буквы эти значили: когда вы мне ответили: этого не может
быть, значило ли это, что никогда, или тогда?" Не было никакой вероятности,
чтоб она могла понять эту сложную фразу; но он посмотрел на нее с таким
видом, что жизнь его зависит от того, поймет ли она эти слова.
Она взглянула на него серьезно, потом оперла нахмуренный лоб на руку и
стала читать. Изредка она взглядывала на него, спрашивая у него взглядом:
"То ли это, что я думаю?"
- Я поняла, - сказала она, покраснев.
- Какое это слово? - сказал он, указывая на н, которым означалось слово
никогда.
- Это слово значит никогда, - сказала она, - но это неправда!
Он быстро стер написанное, подал ей мел и встал. Она написала: т, я, н,
м, и, о.
Долли утешилась совсем от горя, причиненного ей разговором с Алексеем
Александровичем, когда она увидела эти две фигуры: Кити с мелком в руках и с
улыбкой робкою и счастливою, глядящую вверх на Левина, и его красивую
красивую фыгуру, нагнувшуюся над столом, с горящими глазами устремленными то
на стол, то на нее. Он вдруг просиял: он понял. Это значило: "тогда я не
могла иначе ответить".
Он взглянул на нее вопросительно, робко.
- Только тогда?
- Да, - отвечала ее улыбка.
- А т... А теперь? - спросил он.
- Ну, так вот прочтите. Я скажу то, чего бы желала. Очень бы желала! -
Она записала начальные буквы: ч, в, м, з, и, п, ч, б. Это значило: "чтобы вы
могли забыть и простить, что было".
Он схватил мел напряженными, дрожащими пальцами и, сломав его, написал
начальные буквы следующего: "мне нечего забывать и прощать, я не переставал
любить вас".
Она взглянула на него с остановившеюся улыбкой.
- Я поняла, - шепотом сказала она.
Он сел и написал длинную фразу. Она все поняла и,не спрашивая его: так
ли? взяла мел и тотчас же ответила.
Он долго не мог понять того, что она записала, и часто взглядывал в ее
глаза. На него нашло затмение от счастия. Он никак не мог подставить те
слова, какие она разумела; но в прелестных сияющих счастьем глазах ее он
понял все, что ему нужно было знать. И он написал три буквы. Но он еще не
кончил писать, а она уже читала за его рукой и сама докончила и записала
ответ: Да.

Кстати, его взгляды на семью и Каренин, и Левин, и князь Щербацкий вполне полно представили.

Блин, что-то садистское получилось.

Все рожденные тексты (если это настоящее) - достаточно независимы от того, какую жизнь ведет автор. Личность автора имеет главное значение - но личность глубинная, не та которая определяется текущим социальным статусом, семейными обстоятельствами и другими привнесенными (поверхностными - относительно) наслоениями.